Господь - Бог, Иисус и Святой Дух

Жизнь во Христе...

Расширенный Израиль

Папа Римский: «да, я ошибался и хочу исправить эту ошибку — ты правильно говоришь: Расширенный Израиль!»

Май 3, 2013

Из беседы еврейского католического священника (героя войны) Даниэля Штайна с Папой Римским Каролем Войтылой.
…я пошёл на свидание к Каролю (Кароль Войтыла, последний из умерших Римских Пап, он же, Иоанн второй, если не ошибаюсь) очень чисто вымытым, но совершенно сырым. Встречает меня Станислав на той же лестнице, где мы столкнулись накануне, и приглашает в папские покои — рядом с Собором. Открывается дверь, он ведёт меня по коридору в комнату. Ждите. Смотрю — шкафы книжные, библиотека. Стол длинный. Довольно мрачно. Сбоку дверь открывается, выходит Папа. Одет просто — сутана белая, на ногах туфли мягкие, кожаные, в дырочках. Вижу, краковские. И носки белые, толстые. Он обнял меня, и по животу довольно крепко кулаком:
— Ишь, разъелся! Хорошо тебя кормят?
— Неплохо. Приезжайте, Ваше Святейшество, угостим ближневосточной едой!
— Брат Даниэль, — говорит он, — мы с тобой знакомы больше сорока лет, и уже тогда были «на ты», и ты называл меня другим именем.
— Конечно, Лолек, у всех нас было и другое имя.
— Да, Дитер, — он улыбнулся, и это было вроде пропуска в прошлое, приглашение к
откровенному разговору. Хильда, я так за него порадовался, он тут мне ещё больше
понравился. Когда человек так высоко поднимается, он много теряет. А Лолек — нет.

Так и было. Хильда, ну что ты рот открыла? Мы с 45-го года знакомы с Папой! Он же из Кракова! А я там был послушником, потом учился. Мы в одной епархии вместе служили. Дружили. Мы много ездили на проповеди, а он тогда не любил разъезжать, и я его иногда заменял. Было такое дело.
Секретарь с нами, стоит рядом, но как будто его и нет. Пошли в часовню — маленькая часовня, лавки с подушками для коленопреклонений.
— Бархатные подушки? — не удержалась Хильда.
— Да, бархатные, и с гербами. Дверей много. В одну сбоку вошёл прислужник, внёс икону Казанской Божьей Матери. Встали на колени. Молились молча. Потом Папа поднялся и повёл в столовую…

Длинный стол, человек на двенадцать, три прибора стоят. Я думал, будет ужин на сто человек, а тут — никого.
Дальше он говорит, что давно хотел со мной побеседовать, что ему известно, как сложно положение католического священника и монаха на Святой Земле в наше время — тут я немного разозлился:
— В Израиле, — говорю.
Он умница, мгновенно понял, к чему я клоню: государство Ватикан не признает
существования государства Израиль. Повёл он разговор очень осторожно. Но, знаешь, без лукавства.
— Конечно, — я говорю, — положение христианина вообще очень сложно, это никогда не было просто! И положение еврея тоже очень непростое, чему и Пётр свидетель. А каково быть еврею-христианину в Израиле в XX веке? Непросто! Но такие люди есть, и это меня радует, потому что не так важно, сколько человек в еврейской церкви — десять, сто или тысяча — но они есть, и это свидетельствует о том, что евреи приняли Христа. Это Церковь Израиля. А Ватикан Израиля не признает.
— Даниэль, я знаю. У нас там арабы-христиане, и мы заложники в каком-то смысле.
Политика должна быть взвешенна, чтобы не раздражать арабов — и мусульман, и наших братьев-христиан. Богословских причин нет, есть политические… Ты лучше меня это понимаешь, — он как будто ждёт сочувствия, но я не могу, не могу…
— Я бы не хотел быть на твоём месте, — я сказал. — где политика, там позор.
— Подожди. Подожди немного. Мы и так очень быстро движемся. Люди за нами не успевают…
Мысли медленно меняются.
— Но если ты не успеешь, другой может не захотеть, — я все говорил, что думал. Тут прислужник принёс еду. Не по-итальянски, а по-польски — блюдо с закусками — сыр, колбаса краковская. Матка Боска! Я такую колбасу с отъезда из Польши не видел. Ещё бутылка воды и графин вина. Еда была польская — суп принесли, потом ещё бигос — не понял, в мою ли честь, или Понтифик держится старых привычек.— Даниэль, когда ты на деревенском приходе служил, тебе еду приносили? Такую же? — спросил он и засмеялся.

И ведь точно, Хильда, приносили. После войны в Польше очень тяжело было. Правда,
приносили яйца, пирога, сметану приносили старушки. Польша моя, Польша…
Я столько лет копил то, что должен был ему сказать, вот так, между супом и бигосом, и не мог найти первого слова, но он сам сказал так, что видно было, он готов меня выслушать. Он сказал:
— Знаешь, Даниэль, этот большой корабль трудно разворачивать. Есть привычка думать определённым образом — и про евреев, и про многое другое… Надо менять направление, но не перевернуть корабль.
— Твой корабль сбросил с борта евреев, и проблема в этом, — я сказал.
Он сидел напротив меня, ну, наискосок, руки у него большие, и папский перстень большой, и голова под белой папской шапочкой — точно кипа, — и слушал внимательно. И тогда я сказал ему все, о чём думал последние годы, что спать мне не даёт: Церковь выбросила евреев. Я так думаю. Но не важно, что думаю я — важно, что думал Павел! Для него«единой, кафоличной и апостольской» была Церковь из евреев и неевреев. Он никогда не представлял себе церковь без евреев. Она, церковь обрезания, имела право решать, кто принадлежит к этой «кафоличности». И Павел приходил в Иерусалим не просто поклониться апостолам Петру, Иакову и Иоанну. Он был посланником дочерней церкви, церкви «от язычников». Он приходил к материнской церкви, к тому перво-христианству, к иудео-христианству, потому что в нём видел источник существования. А потом в четвёртом веке, после Константина, дочерняя церковь замещает собой материнскую. И уже не Иерусалим оказывается «праматерью» церквей, и «кафоличность» теперь означает не «единство», не «соборность», не «всемирность», а всего лишь «верность Риму». Греко-римский мир отворачивается от своего источника, от первоначального христианства, которое унаследовало от иудаизма его установку на «ортопраксию», то есть на соблюдение заповедей, на достойное поведение. Быть христианином теперь означает по преимуществу признавать «доктрину», которая исходит из Центра. И с этого момента Церковь не вечный союз с Богом евреев, возобновлённый в Иисусе Христе как союз с Богом всех народов, последовавших за Христом, и тем самым подтверждение верности первому, Моисееву Завету. Христианские народы вовсе не Новый Израиль, они — Расширенный Израиль. Все вместе мы, обрезанные и необрезанные, стали Новым Израилем, не в том смысле, что отвергли Старый, а в том, что Израиль расширился на весь мир. И речь идёт не о доктрине, а только об образе жизни.
В Евангелии мы находим еврейский вопрос: Равви, что мне делать, чтобы достигнуть
спасения? И Учитель не говорит ему — веруй таким-то или таким-то образом! Он говорит:
иди и делай то-то и то-то! Именно что — поступай по заповедям Моисеевым! А юноша этот — он уже поступает! Он и не думает заповеди нарушать! И тогда Учитель говорит: с тобой все в порядке! Но если ты хочешь быть совершенным, раздай все имущество и иди за мной! Вот это христианство — все отдать Господу, не десятую часть, не половину, а все! Но сначала научись отдавать, как еврей, десятину… Моисей учил исполнять долг человека перед Господом, а Иисус — исполнять не по долгу, а по любви.
Почему Рим — Церковь-Мать? Рим — Сестра! Я не против Рима, но я не под Римом! Что это такое — Новый Израиль? Он что, отменяет Старый Израиль?
Павел понимал, что языческие народы — это дикая ветвь, которую привили к природной маслине (послание к Римлянам 9, 14)! Израиль раскрылся, чтобы принять новые народы. Это не Новый Израиль, отделённый от Старого, это Расширенный Израиль. Павел и представить себе не мог, что будет Церковь без евреев!

Тут он меня остановил и сказал:— Извини, я ошибался. Я счастлив это сказать.
Хильда, он это сказал, потому что он очень большой человек, больше, чем можно
представить!
Он сказал: да, я ошибался и хочу исправить эту ошибку — ты правильно говоришь:

Расширенный Израиль!
Но я уже не мог остановиться, я ведь не знаю, увижу ли его когда-нибудь ещё, и я должен был сказать ему все!
— У иудеев, как и у христиан, человек стоит в центре, не Бог. Бога никто не видел. В человеке надо видеть Бога. Во Христе, человеке, надо видеть Бога. А у греков в центре — Истина. Принцип Истины. И человека ради этого принципа можно уничтожить. Мне не нужна такая истина, которая уничтожает человека. Больше того, тот, кто уничтожает человека, уничтожает и Бога. Церковь виновата перед евреями! В городе Эмске нас расстреливали на площади между двумя храмами — католическим и православным! Церковь изгнала и прокляла евреев, и заплатила за это всеми последующими разделениями, всеми схизмами. И эти разделения покрывают Церковь позором до сегодняшнего дня. Где кафоличность? Где соборность?

— Я знаю, Даниэль. Я это знаю, — он сказал.
— Мне мало того, что ты это знаешь, — я сказал.
— Не торопись, не торопись. Корабль огромный! — вот что он сказал.
Тут пришёл прислужник и принёс кисель.

Из книги — «Даниэль Штайн, переводчик» Людмила Улицкая
Прототипом главного персонажа книги «Даниэль Штайн, переводчик» стал монах Даниэль Руфайзен, спасший несколько сотен евреев из гетто в Мирском замке.
Судьба прототипа героя романа Даниэля Штайна могла бы стать основой не только романа, но и кассовой кинокартины. Во время Второй мировой войны еврейский юноша Освальд Руфайзен, прекрасно владевший несколькими языками, выдал себя за польского немца и поступил на службу в гестапо. А в 42-м году помог сбежать из Мирского гетто нескольким сотням его узников. После побега фашисты схватили Руфайзена, но ему удалось сбежать.
Больше года его прятали монахини-кармелитки. За это время Руфайзен, до войны
участвовавший в молодежном сионистском движении, принял христианство. Потом Руфайзен попал в партизаны, а после войны уехал из Беларуси в Польшу, где стал монахом Даниэлем. В конце 50-х Руфайзен перебирается в Израиль, где ему не сразу дают гражданство из-за отказа от иудаизма. В Израиле он основал общину евреев-христиан и открыл дом престарелых для «праведников мира». Руфайзен владел восемью языками, вел на них мессы, водил экскурсии по Израилю. В 1998 году Даниэль Руфайзен умер от сердечного приступа. В книге Улицкой Даниэль Штайн погибает в автомобильной катастрофе.

  

 
 
Copyright 2009 © Триединый Бог