Господь - Бог, Иисус и Святой Дух

Жизнь во Христе...

Досье: исламский терроризм

Эммануэль Сиван. Радикальный ислам и терроризм


Основным поставщиком и главным распространителем терроризма на Ближнем Востоке и в Северной Африке, как, впрочем, и за пределами этого региона, является "радикальный ислам".

Формы его проявления разнообразны и хорошо известны: насилие в отношении полиции и коптских христиан в Египте, гражданская война в Алжире, фи­нансируемые иранским государством акции против инакомыслящих и врагов, проживающих в эмиграции в Европе, взрыв в Центре международной торговли в Нью-Йорке, покушения на президентов Анвара Садата, Мохаммеда Будиафа, Хосни Мубарака и т.д.

Все же вначале следует уточнить: радикальный ислам ни в коем случае не следует отождествлять с исламом вообще. В мусульманских государствах дей­ствуют, конечно же, и другие силы: консерваторы, например, в Саудовской Аравии, сторонники умерен­ной модернизации — в политической элите Египта, а также либеральные силы — хотя и теряющие почву под ногами, но тем не менее все еще занимающие свое место среди интеллектуалов. Однако радикальный ислам выступает в роли динамичной политической и социальной силы на мусульманской сцене — он оп­ределяет повестку дня в отношении всего остально­го, становясь в большинстве стран острием копья оппозиции, и находится у власти в трех странах: Ира­не, Афганистане и Судане.

Коллективную идеологию радикальных исламис­тов в обобщенном виде можно представить следую­щим образом:

 ее диагноз: ислам оказался перед лицом смер­тельной опасности быть уничтоженным, причем не в результате вторжения или захвата, как это бывало в прошлом, а из-за "западной отравы", т.е. обольще­ния современными светскими и материалистическими идеями и соответствующим образом жизни. Эти идеи и модели поведения западного происхождения, уходя­щие корнями в эпоху просвещения, распространяют­ся сегодня "неверными", а также многими наивными мусульманами. Наиболее эффективным механизмом для осуществления такой эвтаназии (по-гречески: "легкая смерть") ислама является государство с его монополией на законодательство, образование, сред­ства массовой информации, экономику и с аппаратом подавления;

 ее лекарство: настоящие мусульмане должны отвернуться и объединиться в добровольные союзы вне досягаемости государства. Эти автономные анк­лавы должны затем попытаться захватить государст­во, расширяя сферу влияния своего "анклава" путем лоббирования и оказания давления на элиты, проник­новения в парламент, а также занятия других выбор­ных должностей, например в профессиональных и торговых объединениях, за счет получения большин­ства голосов, дестабилизирующего террора и, в кон­це концов, через прямой приход к власти. Дозировка средств проводится в соответствии с практическими соображениями, причем как бы она ни делалась, спер­ва та или иная власть должна быть скомпрометиро­вана серией интенсивных пропагандистских акций, изображающих ее представителей лакеями Запада и гедонистического светского модернизма. Они враги ислама и потому — неверные. Лучшим доказательст­вом их неверия служит то, что они не применяют за­кон ислама — шариат.

Этой идеологии придерживаются как те, кого не­которые западные наблюдатели называют "умерен­ными", так и те, кого они относят к "экстремистам". С точки зрения самого движения, эти различия не имеют значения. Девиз звучит так: "Мы зелоты (muta'assibun), a не экстремисты (mutatarkifun)". Про­водить различие между умеренными и экстремистами означает упускать из виду то обстоятельство, что вы­бор "лекарственных средств" производится исключи­тельно с точки зрения практического применения и зависит от обстоятельств: т.е. от того, какие имеют­ся возможности для проникновения в политические структуры, насколько эффективно работает система подавления, как велико пространство для свободы мнений и собраний, находится ли государство в со­циально-экономическом кризисе или нет и, наконец, много ли можно найти союзников среди военных и в силах безопасности. Каким бы ни был конкретный образ действий, цель всегда одна и та же: закат по­литической власти и установление режима, руковод­ствующегося исламским законом (шариатом).

* * *

Установление различия между умеренным и ради­кальным исламом доказывает незнание корней идео­логии, предшествовавших их современному виду, т.е. доктрины рекомендаций типа "творить добро и не гре­шить", а также общественной практики гражданской обороны, преобладающей в исламском мире по мень­шей мере с XIV века. Эта доктрина (вместе с руко­водством по ее осуществлению) в XX веке радикализовалась, потому что опасность стала особенно ост­рой: речь больше не идет о борьбе против верующих, нарушивших божественные предписания, или о наставлении на путь истинный беспечных правителей. Само государство стало активным поборником чужих, прежде колониальных идей; его воздействие не огра­ничивается небольшими элитами, а распространяет­ся на массы населения; которому через масс-медиа "промывают мозги"; режимы больше не ограничива­ются ролью "ночного сторожа", а все чаще пытаются формировать все жизненное пространство и даже вме­шиваться в личную жизнь.

Доктрина добрых дел требует борьбы против уг­розы вере в зависимости от обстоятельств "языком или руками" (т.е. убеждением либо насилием). Поэто­му радикальные исламские движения постоянно ко­леблются между реформами и революцией, пропаган­дой и насилием или, как они сами это называют, меж­ду "da'wa" и "jihad". Оба вида действий тесно связаны между собой; во многих движениях для этого даже созданы параллельно существующие организации. В течение 80-х годов ряд движений менял ориентацию с реформистской на революционно-террористическую (Алжир, Газа), другие прошли обратный путь (Тунис), а в некоторых были сохранены обе формы (Египет и Иордания).

Следовало бы отметить, что обращение к насилию было вызвано, в значительной степени, репрессиями государства (как, например, преследованием членов мусульманских братств Гамаль Абдель Насером в 50-е годы в Египте) и вследствие антитеррористической деятельности государства приобрело обостренную форму. Примерами этого могут служить бойня, уст­роенная ХАМАС в Сирии в 1982 г., и кровавый по­ход против шиитских повстанцев в Ираке девять лет спустя, или же нынешние действия алжирской армии.

На сегодня радикальные исламисты сумели взять власть в свои руки только в Иране, Судане и Афга­нистане, в Турции они входили в правительственную коалицию до конца июня 1997 г., а в Йемене — до мая 1997 г. Во всех других странах они находятся в оппозиции, причем довольно часто их загоняют в подполье, как, например, в Сирии, Ираке, Алжире и Тунисе. Но открыто или пребывая в подполье, радикальные исламисты все равно остаются лидера­ми оппозиции, обладая культурной гегемонией, а ра­дикально-исламская дискуссия определяет вид и об­раз того, как формулируются общественно значимые и специально политические вопросы. Нередко ради­калы контролируют и ответы на ряд вопросов (прав­да, не все), так, например, если речь идет о женщи­нах или меньшинствах.

В то же время успех радикального ислама нельзя объяснить только притягательной духовной силой. Он обладает бесспорными коммуникационными способ­ностями и, прибегая к историческому и вульгарному сходству, умело манипулирует установившимся поли­тическим языком, распространяемым затем через со­временные масс-медиа, в особенности аудио- и видео­кассеты, факсы и спутниковое телевидение, пират­ские станции и Интернет. Таким образом ему удается обойти государственную монополию на телевидение, предоставляя голос прежде немому или лишенному возможности изъясняться гражданскому обществу.

Немалую долю своей притягательности радикаль­ный ислам черпает в ходе пробуждения гражданского общества, подвергавшегося истязаниям со стороны режимов прошлого столетия и позднее уничтоженно­го ими. Именно в гражданском обществе исламом были образованы такие "ареалы свободы", как част­ные мечети, профессиональные объединения, проф­союзы, больницы, союзы взаимного займа и кредита, исламские банки и школы, предоставляющие фунда­ментализму неистощимый резерв новобранцев и поз­воляющие ему распространять свое влияние практи­чески повсюду. Этот успех по части добровольных обществ весьма значителен, поскольку такие орга­низации встречаются в исламском мире нечасто; на 50 тысяч жителей приходится всего одна, в то время как в Европе соотношение составляет 1:1000, а в Вос­точной Азии — 1:3000. И хотя успех таких обществ объясняется, главным образом, изобретательностью и инициативой радикалов, определенная доля ответст­венности за это приходится и на отмечаемый в насто­ящее время кризис национального государства.

Национальное государство на Ближнем Востоке и в Северной Африке представляет собой зачастую не­что среднее между государством-рантье и государст­вом общественного вспомоществования. Как рантье оно получает большую часть своих средств за счет монополии на ряд ценных полезных ископаемых (нефть, природный газ, фосфаты и т.д.) и на важные водные пути (например, Суэцкий канал), а также за счет ассигнований зарубежных держав (США, быв­шего СССР, Саудовской Аравии, эмиратов Персид­ского залива), а также компенсационных переводов своих граждан, работающих за границей. Другими словами, государство не испытывает особой необхо­димости по взиманию налогов и не имеет причин для учета пожеланий своих граждан. Правящие режимы как бы вступают в молчаливое соглашение с такими добровольными обществами, в соответствии с кото­рым они бесплатно (или с дотацией) предоставляют своим подданным основные продукты питания, обра­зование, жилье, медицинское обслуживание и соци­альную помощь. А те в ответ молча сносят манипу­ляции с гражданскими правами и правами человека.

Но когда в конце 70-х и в середине 80-х годов на мировом рынке упали цены на нефть, в результате войны в Персидском заливе оказались высланными иностранные рабочие и, наконец, в 1991 г. развалил­ся СССР, стало невозможно придерживаться этого молчаливого соглашения. Перед лицом исчезающих источников денег эти страны, чья политика в области экономики была ориентирована на "импортное разви­тие без роста", оказались на пороге банкротства — к тому же ситуация обострялась и тем, что рождаемость населения оставалась высокой, а смертность снизи­лась вследствие улучшения медицинского обслужива­ния и питания.

Государство было больше не в состоянии соблю­дать свою часть соглашения, его услуг по благотво­рительности явно не хватало. На этом фоне сложил­ся социальный климат, способствовавший массовым протестам в том виде, в каком они вскоре были ин­сценированы радикальными мусульманскими активи­стами, взявшимися за проведение религиозных деба­тов о социальной справедливости. Но наиболее воин­ственные не ограничились одними молитвами. Они быстро заполнили вакуум, оставленный обанкротив­шимся национальным государством. Сеть их союзов сконцентрировалась на призывах к соблюдению веры, используя для этого бесплатные мечети, школы и больницы, созданные ими за прошедшие годы. Они быстро расширили круг сторонников членства в доб­ровольных обществах, создав таким образом солид­ную социальную базу, прежде всего, среди тех, кто больше всего пострадал в результате продолжавше­гося кризиса: городских низов, среднего класса, про­летариата, безработных выпускников университетов и средней школы — всех тех, кто был разочарован мо­дернизацией, проповедуемой государством. Внутри своего объединения радикалы ввели систему равенст­ва в необязательной, но все же живой форме, кото­рая придала страдавшим от отсутствия социального порядка городским жителям и мигрантам из сельских районов чувство солидарности и силы, которого у них не было в прежней жизни.

***

Все это не означает, что успех радикального ис­лама объясняется, в основном, коммуникабельностью, экономикой и организованностью. Решающим явля­ется "видение". Государство, у которого не оста­лось ни одного возвышенного идеала, наподобие панарабизма, допускает слишком много компромис­сов в отношении словоупотребления и законов исла­ма, чтобы быть достойным доверия. Кроме того, оно воспринимается как нечто чересчур элитарное и не­приступное.

У радикалов же имеется очень четкий и простой постулат. Его основная посылка гласит, что причиной всех социальных изъянов является моральная испор­ченность модернистов. Радикалы очень умело поль­зуются клавиатурой разочарований и набирают очки: безработица, нехватка жилья, необходимость большо­го приданого, затрудняющая вступление в брак, пре­ступность, растущее число людей, не состоящих в браке, сексуальные домогательства в переполненных средствах общественного транспорта. Единственное решение — по их словам — применение законов ша­риата, исламского права.

В чем, собственно, заключается вызов радикаль­ного ислама? Детальное исследование радикалов во власти (в Иране и Судане), их методов внутри дви­жения и идеологического воздействия их отрядов в оппозиции позволяет сделать следующие выводы: с одной стороны, эти движения отрицают законность прав человека, особенно в отношении тех социальных групп, которые традиционно дискриминируются в ис­ламских странах — женщин и немусульманских мень­шинств. После 1979 г. иранское правительство, на­пример, снизило возраст, достигнув которого разре­шается вступление в брак, до 13 лет, запретило "временное" супружество (т.е. краткосрочную внебрачную связь), лишило супругу возможности доби­ваться развода, урезало право разведенных женщин на содержание и провело еще ряд мер в том же духе. Партийная программа "умеренных" мусульманских братств в египетском парламенте содержит схожие планы.

В то же время воинствующие исламские группы в Египте, Алжире, Йемене, Марокко и других странах насильно заставляют женщин носить традиционный исламский наряд — чадру или, по меньшей мере, ву­аль. Они силой не дают женщинам посещать те места, где вместе находятся мужчины и женщины (лекцион­ные залы, кинотеатры, бальные залы и т.д.), предо­ставляя студенткам для проезда отдельные автобусы. Эти воинствующие мусульмане непримиримо высту­пают против проводимых на государственные средст­ва кампаний по планированию семьи и поучают мо­лодых женщин относительно того, что воспитание яв­ляется главнейшим и Богом данным предназначением женщины независимо от того, имеется у нее образо­вание или нет; ей нужно стремиться к труду, а не к карьере. Они поддерживают законы шариата, по ко­торым женщине при получении наследства полагает­ся лишь половина доли мужчины, а также декрет, по которому свидетельские показания двух женщин уравновешиваются показаниями одного мужчины. Эти законы уже являются действующим правом в Иране, Судане и Афганистане и будут, вероятно, введены повсюду там, где воинствующие мусульмане придут к власти. Эти радикалы не верят и в свободу вероис­поведания. В Иране преследуют бехаистов, на юге Судана христиане и язычники становятся жертвами изуверской войны исламского режима шейха Хассана аль-Тураби. Христиане в Палестине подвергают­ся унижениям со стороны приверженцев ХАМАС, а коптов убивают в Верхнем Египте.

С другой стороны, радикальный ислам, даже вы­ступая в парламентской игре на стороне оппозиции, ратует не за демократию, а за "одного человека, один голос, одно время". Это можно наблюдать в Иране и Судане, где установлена репрессивная власть одной партии. То же самое можно слышать и от радикалов из оппозиции: "враги ислама" (т.е. сторонники секу­ляризации и либералы) должны быть объявлены вне закона, им должен быть закрыт доступ к средствам массовой информации. Парламент должен придать ниспосланному Господом шариату силу закона, кото­рый затем нельзя было бы отменить. Доктрина "шуры" (консультаций) является для них средством проведения собеседований между исламскими элита­ми, а именно между улемами (учеными) и муллами (религиозными деятелями); она не включает в себя понятия демократии. Внутренняя организационная форма этих движений строго авторитарна, даже дик­таторская. Иные мнения запрещены, идеологических уклонистов преследуют и нередко просто убивают.

* * *

Иногда исламские лидеры сообщают, главным об­разом в западных средствах массовой информации, о своих обязательствах в отношении демократии, плю­рализма, гражданских прав и прав человека. Но вы­ступая с наставлениями среди членов движения, о чем можно судить по аудиокассетам, они раскрывают свое подлинное лицо: демократия означает измену вере; в случае их прихода к власти, насильственным ли ме­тодом или путем выборов, должно действовать пра­вило — "один человек, один голос, одно время".

И наконец, у радикалов имеются собственные оп­ределенные представления о формирующемся регио­нальном и мировом порядке. Они упорно противятся концепции нового мирового порядка, обозначенной Михаилом Горбачевым и Джорджем Бушем. Эта кон­цепция исходит из того, что в 90-е годы мир стал на­столько взаимозависимым в плане экономики, окру­жающей среды, иммиграции и распространения ору­жия массового уничтожения, что столкновения стали особенно опасными и должны разрешаться при помо­щи консенсуса и мирного урегулирования.

Исламский радикализм отклоняет такой мировой порядок как сговор с Западом с целью сохранения его господства, считая мирное разрешение конфликтов иллюзией, потому что международные отношения конфликтны по самой своей природе. Теория джиха­да — священной войны — исходит из того, что кон­фликт есть и будет правилом, по крайней мере, до тех пор, пока мессия (Mahdi) не прибудет на конец све­та. Поэтому радикалы считают, что единственно воз­можным ответом мусульманского мира нынешним ре­жимам, при которых господствуют западные идеалы, может быть только священная война за дело Аллаха. Лишь после свержения этих режимов и восстановле­ния единства всех мусульман, как это было в золо­тую эпоху халифатов, внутри мусульманского мира могут быть установлены мирные взаимоотношения.

Поэтому неудивительно, что современную регио­нальную систему реальной политики исламские ради­калы интерпретируют как засилье ставших "изменни­ками", инициированных Западом режимов. На таком фоне они отклоняют ограничительную концепцию "средневосточности". Этой концепцией признаются основы нового мирового порядка. Она предполагает легитимность как отвратительных арабских режимов, так и секуляризованной, атеистической Турции, а также маловерного Израиля. В этом безбожном сою­зе изменников и неверующих усматривается причина чужого господства над святыми местами ислама, по­давления и преследования верующих мусульман.

Следовательно, обещаемый в концепции "средне­восточности" экономический рост является ложью, используемой для того, чтобы заставить замолчать критиков Запада и уничтожить исламскую мораль путем насаждения ценностей потребительского обще­ства, сексуальной свободы и особенно распростране­нием алкоголя и наркотиков. Это оправдывает меж­дународный терроризм и диверсии против США и тех европейских государств (например, Франции), кото­рые являются союзниками и главной опорой режимов "изменников" на мусульманской земле.

В то время как основной оппонент радикального ислама — концепция "средневосточности" — апелли­рует, главным образом, к элитам и представителям среднего класса, в распоряжении радикального исла­ма находится резерв новобранцев из числа ставшей для всех чужой молодежи: безработных или занятых неполный рабочий день выпускников средних школ и университетов, сельских иммигрантов, ищущих под­держки в чуждом для них окружении, и специалистов, исключенных в своих отраслях из круга принимающих решения.

Наличие такого резерва объясняется ошибочной внутренней политикой современных государств на Ближнем Востоке и в Северной Африке: застой в эко­номическом развитии, непрерывный рост населения, беспрепятственный переезд людей из сельских реги­онов в большие города (вместо средних), раздутая, но не получающая достаточного финансирования систе­ма образования, тирания, увядание гражданского об­щества, а также иностранные захваты (Афганистан, Босния, Палестина и Ливан). При трансформации этой ошибочной политики в структурный кризис (как, например, в Иране, Судане, Алжире и одно время так­же в Тунисе) радикалы могут привлекать в ряды сво­их приверженцев представителей всех классов, включая традиционный средний класс (торговцев) и часть современного среднего класса (специалистов).

Определенное время мы еще никуда не денемся от радикального ислама. Исключая социально-экономи­ческий взрыв под воздействием внешнего давления, можно сказать, что у него мало шансов захватить власть путем терроризма и партизанских акций, в осо­бенности, если учесть те отработанные и решитель­ные (а также жестокие) ответные меры, предприни­маемые режимами. К каким результатам приводит в таком случае радикальная комбинация пропаганды и социального действия? В обобщенном виде они выгля­дят следующим образом.

1.Ограничение сферы действия пребывающих у власти режимов: покушения на туристов лишают эти режимы важного источника доходов, страх перед про­тестами с применением насилия замедляет проведе­ние ими таких болезненных структурных реформ, как, например, отмена или сокращение дотаций, либо за­ставляет вообще избегать их, что влечет за собой рост напряженности в отношениях с Международным ва­лютным фондом и Всемирным банком.

2.Разжигание ненависти в отношении различных групп меньшинств (против алевитов в Сирии, сунни­тов в Ираке, христиан в Ливане и Египте).

3.Затягивание правящего режима в спираль на­силия и ответа на него насилием, подрыв складываю­щейся правовой системы (например, путем передачи дел критиков режима в военные трибуналы или вве­дения еще более строгой цензуры).

Но самым серьезным последствием является то, что терроризм осложняет или вообще обрывает про­цесс политической либерализации, начатый некото­рыми режимами, в том числе в Иордании и Марокко. И даже секуляризованная оппозиция избегает крити­ки в адрес этого феномена, боясь альтернативы в виде режимов по образцу Ирана или Судана. Именно это последнее свойство, т.е. блокирование политики де­мократизации и приобщения, представляет собой са­мое вредное последствие радикального исламского насилия.

Эммануэль Сиван
Институт философии и истории, Иудейский университет, Иерусалим 

 

http://www.youtube.com/watch?v=xzTz9XkPB3E

http://www.youtube.com/watch?v=GeQ9gw32Wdk

http://www.youtube.com/watch?v=jLoBTifIey0

http://www.youtube.com/watch?v=qVi52Hq7lro

http://www.youtube.com/watch?v=I664hNadw8Q

http://www.youtube.com/watch?v=pWT5knkPdZw

 

 
 
Copyright 2009 © Триединый Бог